В начале зимы Виктор Игнатьев застрял в дебрях заангарской тайги. Стояла середина декабря. Время глухое. От морозной тишины звенит воздух, лишь треснет ствол покрытого инеем серебристого кедра, да внезапный порыв ветра сдует на голову снег с мохнатых еловых лап. В крошечном посёлке геологоразведочной партии, стоявшем на берегу покрытого наледями притока Катанги, жизнь застыла, будто зажелировалась. Бригада горняков медленно пробивала штольню на склоне горы. Задачей Игнатьева, молодого геолога, было документирование пройденных метров штольни, зарисовка жил, отбор проб и подготовка их к отправке на анализ. Несложная работа, вскоре ставшая рутинной, не смогла удовлетворить его молодую, жаждавшую деятельности натуру. Были перечитаны все старые журналы и книги. Темнеть начинало уже после полудня, и чтобы чем-то занять себя, он, часто, закончив дела, надевал лыжи, забрасывал на спину ружьё и ухордил бродить по окрестным сопкам. Иногда из своих походов он возвращался с парой белоснежных куропаток, внезапно вспорхнувших из-под снега или со случайно вспугнутым глухарём.
За небольшим перевалом, в паре километров от посёлка, находился склад ВВ*, рядом с которым, в крохотном зимовье, жил охранявший его сторож Дима. Был Дима таёжным бичом, бродягой-аборигеном. Этот тип во множестве распространён на бескрайних просторах Сибири и Севера. Летом они составляют постоянный контингент многочисленных геологических, топографических и лесоустроительных партий и экспедиций, работающих в тайге; зимой - обычно оседают в небольших посёлках, охотятся на белку, соболя, ловят рыбу, бьют кедровую шишку.
Было Диме за пятьдесят. Худощав, невысок, продублённое ветром лицо цвета чифира, который он очень уважал. Возвращаясь из своих походов, Игнатьев часто заглядывал в его избушку на огонёк, где всегда имелся запас душистого варенья из лесной малины, сладкий кедровый орех, строганина из замороженного ленка, а иногда находилась и кружка браги. В посёлке Дима появлялся не часто и был рад свежему человеку. Постепенно они подружились. За чаем он расспрашивал о жизни в столицах, интересовался религией. Виктор же узнавал от него много нового о таёжных делах, нравах и повадках обитателей тайги. Заходили разговоры и о женщинах.
- Был ли ты женат, Дима? - спрашивал его Виктор.
- Нет, где уж тут найдёшь путную бабу? - говорил Дима, потягивая чифир. - Как пошёл после армии мотаться по экспедициям, с тех пор ни разу не был на родине. Мать всё писала, да так и померла не дождавшись. Хотел несколько раз съездить, да не выходит. Как доберусь до города - пошёл в загул. Пока не пропью всё, не остановлюсь. А уж тогда куда ехать? Пообещаешь знакомому вертолётчику соболя - возьмёт на попутный борт. И опять в тайге. Вот так и живу, Витя, - говаривал Дима, скручивая из газеты махорочную цыгарку.
- Да, всё время одному, без бабы туговато, - замечал Игнатьев.
- Да что говорить, - соглашался Дима. - Сам знаешь, тебе, молодому, не надо объяснять. Но куда денешься? У вас вон в посёлке на три десятка мужиков три бабы, да и те тьфу! - сплюнул он жёлтую от махорочного дыма слюну. - Лучше я на медведицу залезу.
- Как это на медведицу? Дима? Ты что? - повис в дымном воздухе вопрос геолога.
- Как-как, очень просто! - Дима глубоко затянулся цыгаркой, щурясь на пылающий огонь в печи, будто что-то вспоминая. - Из крепких слег варганишь тесную и длинную клетку. Влезть в неё можно лишь с торца, где навешиваешь захлопывающуюся крышку с остро заточенными гвоздями, торчащими внутрь. В конце клетки кладёшь приманку - протухшую ногу сохатого. Медведь, Витя, тухлятинку любит.
- Это я знаю, - заметил его собеседник, подбрасывая в огонь полено.
- Ну так вот! Чтобы достать приманку, он залезет через настороженную дверцу, очень сильно вытянувшись. Зверь распластывается, втискивается в клетку, пытаясь достать приманку. А как дотягивается до неё, дверца захлопывается. Он назад, а там гвозди, деваться некуда. И силу свою применить не может - положение неудобное, весь вытянут в струнку, не шелохнешься. Два, три дня полежит - и обессилел. Вот здесь и делай с ним всё, что хочешь. Вот так-то, Витя, случается в тайге, - завершил Дима свой поразительный рассказ, потрепав прикорнувную у его ног собаку - матёрую лайку по имени Белка. - Вот Северу хорошо, - сказал он, обращаясь к мохнатому молодому псу, лежавшему в стороне. - Пришло время - сучка всегда под боком. Так, Север? - Пёс поднял голову, посмотрел на хозяина, вильнул хвостом и, сладко зевнув, положил голову на лапы. - Вот и суди, чья здесь жизнь собачья, - добавил Дима, подливая себе чифира.
Было уже темно, и Игнатьев стал прощаться. Дима вышел из избушки его проводить. Белка и Север увязались за Игнатьевым, сопровожая его до опушки леса, где начинался подъём, и, извиняюще повиляв хвостами, повернули обратно. Перевалив через хребет, Игнатьев вскоре вступил в посёлок.
Как-то незаметно подошёл Новый год. Обычный для геологов сухой закон по случаю праздника был отменён. Прибывший вертолёт вместе с письмами и поздравлениями привёз несколько ящиков согревающего для застывших душ, и пошла гулять таёжная вольница. Гулять до тех пор, пока не будет выпита последняя капля огненной живительной влаги.
Шёл третий день всеобщего праздничного разгула. Пик его был пройден, он уже вспыхивал лишь отдельными островками, в избах, где ещё властвовал зелёный змий и куда тянулись наиболее стойкие его поклонники. Конечно, и Игнатьев не остался в стороне, однако закалка его была не сравнима с той, которой обладали старожилы, и к вечеру, сморённый усталостью, он отправился спать в свою избушку, стоявшую на самом краю посёлка. Не раздеваясь бросился на топчан, покрытый оленьей шкурой, и задремал.
Разбудил его странный звук. Будто кто-то скрёбся и постукивал по стеклу. Вслед за этим послышался лай. Отворив дверь, он увидел Севера. Пёс повизгивал, прыгал вокруг, затем ухватил зубами за штанину и стал тащить на улицу.
- Север! Север! Хороший пёс! Что случилось? - спрашивал геолог.
Север смотрел на человека, тёрся лохматой мордой, лаял и, уцепившись зубами за одежду, тянул его из избушки.
Что-то стряслось с Димой, понял Игнатьев, снял со стены ружъё и стал собираться.
Но что? - терялся он в догадках, надевая лыжи. Север нетерпеливо крутился рядом, торопя его. Оттолкнувшись палками, Игнатьев двинулся вслед за собакой, побежавшей вперёд. Сквозь клочья облаков иногда проглядывала луна, и тогда их голубые тени скользили по серебристым мохнатым лапам елей. Начинал падать снег.
Парой часов раньше в посёлке отворилась дверь одной из избушек и на крыльце в парах тёплого воздуха, крепко настоянного на махорочном дыме и водочном перегаре, показался Дима. Еле удерживаясь на ногах, он, бормоча что-то совсем не лестное в адрес хозяина - Васьки Соболя, стал надевать лыжи. Ноги не слушались. Его собаки - Белка и Север, крутившиеся недалеко от дома, - подбежали, увидев хозяина.
- Ах вы ззз:вер:уги, - бормотал Дима. - Ид:дё:м дом:ой, домой, - еле ворочал он языком. Он упал, поднялся, кое-как всунул в лыжи ноги и, шатаясь, помогая себе палками, вышел из посёлка.
Подъём на перевал давался с трудом, но дорога была знакома, и таёжная закалка брала своё. Собаки бежали рядом. Наверху он почувствовал себя лучше. Порывы ветра освежали. Хотелось курить, но цыгарка не сворачивалась, дрожали руки, махра рассыпалась, он чертыхнулся и, толкнувшись палками, заскользил вниз по заснеженному склону, наобум, слабо разбирая дорогу. Внезапно порыв ветра нарушил и без того неустойчивое равновесие, его понесло в сторону. Дима пытался устоять, но <принято на грудь> было слишком много. Его бросило на ствол старой ели. Удар головой пришёлся чуть ниже обломленного сучка, это и спасло его. Сознание померкло. С еловых лап на распластанное на снегу тело сыпался снег.
Подбежали собаки. Дима лежал в сугробе, рядом валялись чудом уцелевшие лыжи, выпавший из кармана кисет. Белка лизнула хозяина в лицо, подергала за рукав ватника, наконец, слегка куснула его в руку, с которой при падении слетела рукавица. Дима не двигался. Начинавшийся снегопад постепенно покрывал его белым саваном. Белка легла на снег, подползла к Диме, прижалась к нему, закутывая в своей мохнатой шерсти его лицо и безжизненную руку. Север крутился тут же, повизгивая и наблюдая за ней. Он попытался лечь рядом, однако матёрая сука, зарычав, не пустила его. Она как бы приказывала ему: <Дурак, возвращайся в посёлок за помощью>. Тогда Север, гавкнув, утопая в снегу, двинулся по лыжному следу вверх к перевалу. Вскоре он стучал лапой в окно избушки Игнатьева.
Когда Север вывел Виктора Игнатьева на место, снег сыпал уже вовсю. Запорошенные человек и собака лежали рядом, грея друг друга. Увидев их, Белка радостно взвизгнула, вскочила, завиляла хвостом. Перевернув Диму, геолог понял, что тот спит. Очевидно, краткая потеря сознания перешла в сон, который, если бы не собаки, мог бы стать действительно мёртвым. Привести Диму в себя стоило труда, однако вскоре товарищи добрались до избушки у склада ВВ. Разыгрывалась метель, состояние Димы внушало Игнатьеву некое беспокойство, и он остался ночевать, решив, что утро вечера мудренее. Дима расположился на своём топчане, Игнатьев же прикорнул на старом тулупе, кинув его на какую-то прогнившую и шаткую лавку, взятую из сеней. Белка расположилась под ней. Север калачиком свернулся у порога. Измученные случившимся, все вскоре заснули.
В окно избушки стучала метель. Сквозь сон Игнатьев слышал доносившийся с топчана храп Димы. Затекали бока, но он боялся ворочаться, лавка под ним подозрительно шаталась и скрипела. Наконец, не вынеся неудобств, он стал переворачиваться на другой бок. Раздался треск ломающегося дерева, и вместе с лавкой Игнатьев полетел вниз. Пронзительный собачий визг, похожий на предсмертный вопль, мгновенно поднял всех на ноги. Друзья, откинув в сторону тулуп и лавку, увидели, как тело Белки бьётся в конвульсиях: острый шип от сломанной лавки перебил собаке позвоночник. Белка была обречена.
- Белка, Белка, - приговаривал Дима, гладя свою искалеченную спасительницу.
Лапы у собаки не слушались, она жалобно скулила, в глазах светилась непередаваемая тоска. Дима, смахивая слезу, снял со стены ружьё, зарядил ствол картечью. Умолкнув, Белка смотрела на него всё понимающими глазами. Игнатьеву показалось, что в них блеснули слёзы. Север жалобно заскулил и прыгнул к хозяину, уперевшись лапами ему в грудь.
- Нет, не могу, - сказал Дима, отвернувшись к стене. - Давай ты. - И протянул геологу ружьё.
Игнатьев взял на руки Белку и вынес её из избы на задворки. Кровянел рассвет. Он взвёл курок, чувствуя щекой живое тепло отполированного приклада. Белка повернула к нему голову. Глаз собаки, воронёный ствол и человеческий глаз слились в одну линию. Грохот выстрела, запах пороховой гари, смешанный с запахом живых мозгов, ударили по Игнатьеву. Волоча ружьё и, пошатываясь, он возвратился в избушку.
- Всё, Дима, - сказал геолог не глядя в глаза. Дима молча повесил ружьё и вышел на улицу. Игнатьев бросился на Димин топчан, повернулся к стене, завешенной медвежьей шкурой. Казалось, силы покинули его. Он лежал в каком-то забытьи, не замечая ничего вокруг. Не слышал, как Дима вернулся с улицы, как топил печь, что-то жарил, заполняя избу дымным чадом.
- Вставай Виктор, - потряс он Игнатьева. Машинально Игнатьев спустил на пол ноги, сел. Дима протянул ему кружку, в другую руку дал вилку с наколотым на неё куском мяса. - Помянем Белку, царствие небесное тебе, тварь божья, - сказал он и одним махом опрокинул в себя полкружки спирта, запив водой из деревянного ковшика. Вслед за ним выпил и Игнатьев. Огненная жидкость обожгла желудок, захватило дыхание. Игнатьев сунул в рот кусок мяса, съел, почти не пережёвывая, не ощущая вкуса. Зачерпнул себе воды. Наколол вилкой ещё кусок и, начав жевать, внезапно всё понял: от мяса исходил специфический собачий запах псиного пота, въевшийся в плоть за многие сотни таёжных километров, запах, который не мог перебить даже крепкий дух солёной черемши, лежавшей вместе с мясом в миске.
- Зачем ты это сделал, Дима? - спросил Игнатьев в растерянности.
- Так делали старики по давнему таёжному обычаю, - ответил Дима, наливая ещё спирта в обе кружки.
- Прости, Господи, грехи наши тяжкие, прости нас Белка, - прошептал Игнатьев, и, зажмурившись, выпил.
Со стороны склада ВВ донёсся одинокий вой рвавшегося с цепи Севера.

СЕРГЕЙ БЕЛОВ